Онколикбез: почему и за что русский доктор индийского происхождения благодарен тому, что у него был рак

0 12

«Простой русский доктор», как он себя называет, Сомасундарам Субраманиан среди коллег и пациентов больше известен как доктор Сома. История его жизни удивительна. Родом из Индии в 1990 году он приехал учиться в Советский Союз на врача. И стал им, несмотря на все политические и экономические сложности. Теперь это всемирно известный врач-онколог, хирург с мировым именем. А в 1994 году, когда ему было всего 21 год, Сомасундарам впервые сам стал пациентом онкологов. Рак возвращался трижды. Мы воспользовались приездом доктора Сомы в Челябинск на онкологический форум и расспросили его о том, что он пережил, когда узнал свой диагноз. В этой серии онкологического ликбеза расскажем, как рак изменил жизнь «индийского мальчика», за что он благодарен болезни и почему считает своей первой родиной Россию.

Доктор Сома называет себя «простым русский доктором»

— Доктор Сома, помните ли вы свои ощущения, свои эмоции, когда узнали, что у вас рак? Было ли вам страшно?

— Я помню почти всё. Такие вещи не забываются, пока человек в своём уме. Мне был всего 21 год. Как студент мединститута жил в общежитии в Москве. Родных и близких рядом не было. Те, кто меня сейчас знает, считают меня стойким, упёртым. Для кого-то я мягкий, спокойный, какой-то лидер. А тогда я был просто индийским мальчиком на российской земле, оказавшимся в одиночестве далеко от родины. Намного более чувствительным и ранимым, чем сейчас. Мне было и страшно, и непонятно. Была какая-то обида — почему я? А кто-то из знакомых даже сказал, что раз ты не молишься, вот у тебя и появился рак.

При всём при этом я уже был такой человек, который привык удар на себя принимать. Принял решение родителям своим не говорить. Что их расстраивать, раз я дистанционно так далеко от них?

— Ваш папа — тоже врач?

— Да, врач-патологанатом. В Индии эта специальность называется патолог, как и во многих странах мира. Да, я переживал, расстраивался, но для вашего читателя важно другое. Это был 1994 год, Советский Союз уже распался, но подходы в медицине оставались прежние, и мой диагноз мне никто не говорил. Скрывали. И такая практика кое-где до сих пор продолжается. Даже в Москве сталкиваюсь — диагноз пациенту не говорят.

Считаю, что любому взрослому пациенту, который в своём уме, нужно задать вопрос: «Вы о своём здоровье хотите сами знать или нет?» Если не хочет, то должен назвать кого-то из своих родственников, друзей, кто может это знать, кому он это делегирует, и всё это в истории болезни юридически фиксировать.

— Получается, что вам ваш диагноз тоже никто не сказал?

— Я сам его себе сказал! В онкоцентре мне, как в тубус, сворачивали карту, когда я ходил на обследование. А я как наглый индийский студент это всё рвал, открывал и читал. Один раз меня отругали, окей, и я научился: в следующий раз снова рвал, читал, а потом сам заклеивал и отдавал. Этот этап я с трудом пережил.

— А кто-то вас поддерживал в этот момент?

— Да, у меня были очень близкие друзья — мои младшекурсники-индийцы Харж, Рози и Аниджа. Это семейная пара — доктор, который сейчас живёт в Америке, его жена, и подруга жены. Все они учились в одной группе на год младше и не отходили от меня в это время ни на шаг. Они были мне как родные в этот момент, хотя все они разные, из разных штатов. Индия — это как 30 разных государств. Это разнообразие большее, чем внутри Российской Федерации и всего Евросоюза вместе взятых — столько народностей, самостоятельных языков, культур, разновидностей одежды и питания и так далее. Я индийский тамил, южанин, а они — одна северянка, а двое — из Пенджаба.

— Как вы попали на лечение в онкоцентр имени Блохина? Вас туда сразу направили?

— Нет, не сразу. Пришёл к своему преподавателю по дерматовенерологии Олегу Евгеньевичу Позднякову, чтобы получить досрочно зачёт и спокойно лечь на операцию. Я учился очень хорошо, но он мне говорит: «Экзамен досрочно — понятно, но зачёт! Это что-то новое!» Я рассказал, что у меня рак, что меня будут оперировать. Мне не было комфортно у того хирурга, которого мне назначили. Потому что он меня не пунктировал, а операцию назначил. Я сын патолога, и понимал, что так нельзя. Но никого тогда не знал в Москве. И мой преподаватель дал мне, как он сказал, самого лучшего спеца, который оперировал его маму. Так я попал в онкоцентр на Каширском шоссе к Вячеславу Львовичу Любаеву. Говорю ему — у меня рак. Он рассердился: «Кто тебе сказал?! Это всё ерунда, тебя сейчас пунктируют, потом разберёмся».

Результат цитологического исследования, конечно, я сам прочитал — спрятался, где не было людей в поликлинике, всё опять порвал. Написано: капиллярный рак щитовидной железы. Мне назначили дату операции. Прооперировали. Потом, так получилось, что в онкоцентр я пришёл уже ординатором.

— Вы сознательно выбрали стать онкологом или нет? Или болезнь повлияла на ваш выбор профессии?

— Ещё до болезни я хотел стать онкологом. У меня было два варианта — стать онкологом или педиатром. Я и поступал во второй мед на педиатрию, но не ради профессии, а чтобы остаться в Москве. Это неизвестные страницы современной России после распада СССР. Когда в 1991 году нас, студентов, выгнали с Украины и выслали в Москву. Тысячи студентов из разных стран оказались буквально на улице. Другие республики как-то попытались их оставить и дать возможность доучиться, а Украина сказала: хотите остаться — платите. По тем временам это были огромные деньги! И Россия нас приняла. Нами занимался госкомитет по образованию. Распределяли в Кабардино-Балкарию, Читу, Нальчик, Благовещенск, а я хотел остаться только в Москве (потому что на родину в Индию тогда можно было позвонить только из столицы. — Прим. авт.). И нас осталось шестеро, и нашлось шесть мест на педиатрическом факультете во втором меде. Я согласился без разговоров, хотя знал, что во всём мире отдельно педиатрических факультетов не существует за исключением России и некоторых стран Варшавского договора. Потом на втором курсе перевёлся в другой вуз на лечебный факультет.

— После операции и лечения надолго удалось забыть про болезнь?

— Я никогда о ней не забывал. Прошло несколько лет. В 1998 году я пришел ординатором к тому же Вячеславу Львовичу Любаеву. Начал копать, изучать литературу, искать информацию, читать. И понял, что у меня будет рецидив. Если бы сейчас был такой рак щитовидной железы, как у меня возник тогда, мы бы выполнили совершенно другой объём операции — больше, чем мне выполнили тогда. Полностью бы удалили щитовидную железу и на стороне поражения ещё и лимфоузлы, а потом бы отправили на радиоактивный йод. А в моём случае тогда в Советском Союзе существовали стандарты удалить ту долю, где был рак, другую — субтотально и чуть-чуть оставить щитовидной железы здоровой доли. Это была норма. Так оперировали до 1995 года. Тогда не было достаточных данных. Время было такое, что не до науки, выезжать и учиться не было возможности. Сейчас так оперировать недопустимо.

— Как быстро случился рецидив?

— С момента операции до рецидива прошло 11 или 12 лет. После первой операции я через четыре года пришёл в ординатуру. На второй или третий год обучения (ординатура у Сомасундарама длилась шесть лет, потому что была «двойная» — онкология и хирургия. — Прим. авт.), когда я уже много что поначитал: находил, изучал, анализировал. В 1995 году за научную работу о роли вируса папилломы человека в онкологии я получил медаль РАМН. Это был первый случай, когда её получил студент, да ещё и иностранец. Интернета такого не было, как сейчас, а у меня были последние данные ВОЗ (Всемирной организации здравоохранения. — Прим. авт.), и я приводил их на научных конференциях. По международному опыту самых продвинутых центров, данных которых было предостаточно, я понял, что оперировать при таком объёме распространения нужно в другом объёме.

Тогда рассуждали так: зачем лишать человека его собственных гормонов? И когда у меня всё-таки возник рецидив, то тут Вячеслав Львович перекопал всю литературу ещё раз. Но я уже был спокоен. ТТ (Татьяна Тихоновна Кондратьева — цитолог, ведущий научный сотрудник лаборатории клинической цитологии, Российский онкологический научный центр имени Блохина, Москва. — Прим. авт.) посмотрела мои «стёкла», подняла старые и поняла, что это другая опухоль биологически, новая. Малюсенький остаток железы вырос целиком как доля размером с куриное яйцо. При этом вся доля была полностью замещена раковыми клетками. Гистологически там нормальной ткани не было. Метастазы были — от уха до уха. Повторно оперировали — огромная диссекция с двух сторон. А через две недели после операции я уже оперировал сам.

— Как же так получилось?!

— На тот момент я был уже молодым оперирующим хирургом, и пациент был назначен заранее, когда я ещё не знал, что мне самому придётся оперироваться. И что-то поменять или отменить было невозможно, потому что пациент шёл оперироваться конкретно ко мне. А потом у меня пропал голос. Разглядели один метастаз, который был глубоко в подключичном сочленении, и его невозможно было увидеть. Тогда ПЭТ-сканер в России был только в Военно-медицинской академии. Теперь я знаю, в Челябинске есть свой ПЭТ-КТ сканер. А тогда тот, который был нужен мне, был только в двух клиниках, накопивших колоссальный опыт по рецидивам рака щитовидной железы, в США и Германии. Я это хорошо знал. Созвонился, мне несколько раз делали УЗИ и ПЭТ, никак не могли увидеть этот метастаз. Предлагали операцию, я отказался. Вернулся в Россию и оперировался уже здесь снова. Возникли две проблемы: одна решилась, другая — до сих пор нет, и не решится уже никогда.

— И какие, если не секрет?

— Одна — я потерял голос. Говорил совсем шёпотом. И кое-кто мне предлагал даже закончить и уйти из медицины, заняться чем-нибудь другим. Вторая — гитопаратериоз. Пожизненно принимаю препараты.

— Насколько вам как пациенту это мешает, что приходится быть привязанным к лекарству? В понимании обывателя, раз вам нужно принимать лекарства, значит вы не выздоровели.

— Я вылечился. Те препараты, которые принимают такие же пациенты, как и я, это батарейки для них. Они обязаны их принимать, другого не дано. Это не лечение болезни, это компенсация последствий болезни — восполнить тот гормон, которого нет, и нейтрализовать другие проблемы.

Щитовидная железа — настолько чувствительный, слишком капризный орган. У меня есть термин «синдром оперированной щитовидной железы» — не важно как и в каком объёме. Если щитовидку потрогать хирургически, то возникает множество совершенно необъяснимых проблем, которые пока наука не может объяснить.

— Родителям в конце концов, сказали, что у вас был рак?

— Хотел. И даже поехал в Индию. Но застал папу в реанимации: у него случился сердечный приступ. И, конечно, не стал говорить. Наверно, он догадывался, но не знал гистологических данных. Впервые в присутствии мамы я сказал о своём диагнозе два года назад, когда она присутствовала на пациентской сессии онкологического форума в Индии. Это произошло через 20 лет после болезни. Мои родители всегда отпускали меня на волю судьбы и верили, что я сам разберусь со своими проблемами.

— Ваш опыт как пациента помогает вам как врачу?

— Однозначно. Я счастлив, что у меня был рак. И так всегда говорю. Очень многие вещи, которые я делаю в жизни, либо странны, либо подозрительны, либо не объяснимы. Я езжу по стране, бесплатно оперирую в маленьких городах, сёлах, республиках — больных, стариков даже в сложных случаях, хотя некоторые считают, что я стал больше организатором. Много делаю таких операций, которые мало кто делает или вообще никто, много оперирую отказных пациентов. При этом я оперирую в частных клиниках и все заработанные деньги трачу на образовательные программы и гранты для молодых докторов. Никакого другого богатства, движимого и недвижимого имущества у меня нет. Меня как-то спросили, кто спонсирует мой проект (Евразийский противораковый фонд. — Прим. авт.). Ответил, что никакого олигарха нет, есть другой капитал — кадровый, который я вырастил сам. И ещё знаю, как найти полуфабрикаты, из которых можно вылепить настоящих врачей.

Рак дал мне ту силу, которая внутри у меня есть, которая просыпается, когда мне совсем тяжело. Всё равно я быстро восстанавливаюсь и иду вперёд.

— Почему вы остались в России? Думаю, в любой стране вы с лёгкостью нашли бы работу по специальности и были бы востребованы.

— Да, даже в Индии я бы зарабатывал больше. Всё просто. Я патриот России. Считаю, что советский народ до сих пор существует. И он заслуживает намного больше, чем имеет. Расскажу вам одну историю. Когда мой папа был жив, он затащил меня на общественное собрание своих друзей и попросил рассказать про Россию. Я рассказал. И один профессор-хирург, отец моей одноклассницы сказал мне: «Сом, тебе не стыдно? Мы все относимся к России прекрасно, мы все любим Россию, но когда ты будешь отдавать свой долг своей исторической родине, которая тебя вырастила, — Индии?» Вопрос очень неудобный. Надо ответить правильно и там же, сразу, не потом. Думать некогда. Я ответил: «Моя историческая родина не могла дать мне то образование, которое помогло мне стать тем, кем я стал. А Россия, которая ничем мне абсолютно не обязана, дала мне эту возможность, вырастила меня тем специалистом, каким я стал. Поэтому я начну расплачиваться с Россией, а потом обязательно расплачусь с Индией». Вот такая точка без запятой.

У нас есть канал в Telegram, где мы публикуем главные новости Челябинска и региона. Хотите первым читать наши материалы? Подписывайтесь: t.me/news_74ru.

Оставьте ответ

Ваш электронный адрес не будет опубликован.